Сказки на весь мир

Котёнок и пылесос. Котёнок Тишка жил под диваном уже второй день — с тех пор, как в доме загудел пылесос. Хозяйка звала его миской с молоком, девочка Поля звала шуршащим фантиком, но Тишка только отодвигался глубже. Ночью, когда все уснули, он вышел, обошёл пылесос по кругу, понюхал ему колесо и лапой потрогал шланг. Пылесос молчал. Тишка сел рядом и решил: страшное — это обычно просто громкое. Утром пылесос снова загудел, а котёнок сидел на подоконнике и смотрел с высоты, как надо.

Дождь, который не знал, куда идти. Над городом собрался дождь и растерялся: столько крыш, столько окон — куда падать? Он спросил у дерева. Дерево сказало: «Мне». Спросил у лужи — лужа сказала: «Сюда же». Он спросил у мальчика в жёлтых сапогах, и мальчик ответил: «А ты везде падай, я тогда все лужи обойду». Дождь так и сделал. Получилось шумно, мокро и очень весело — сапоги промокли в трёх лужах из пяти, а мальчик пришёл домой и сказал, что гулять под дождём лучше всего.

Сломанный фонарик. У Вари был фонарик, который светил, только если его немного потрясти. За это его все называли ленивым. Однажды во дворе погас свет во всём подъезде, и Варя пошла к бабушке на пятый этаж с этим фонариком. Она трясла его на каждой площадке, и он светил — пять ступенек, потом ещё пять, потом ещё. Наверху бабушка сказала: «Спасибо, что проводил». Варя хотела уточнить, что проводила она, но потом решила, что фонарик и правда молодец: у каждого свой способ быть полезным.

Страшное — это обычно просто громкое.

Один человек каждый вечер выходил на крышу и считал звёзды. Считал нарочно плохо — чтобы каждый раз получалось по-новому.

Соседи говорили: «Зачем тебе это? Всё равно не сосчитаешь». Он соглашался: не сосчитаю. И продолжал.

Однажды к нему поднялась девочка с нижнего этажа и спросила, сколько сегодня звёзд. Он ответил: «Триста двадцать одна. Вчера было больше — я был моложе».

Девочка засмеялась и осталась сидеть рядом. Так у него появился первый слушатель.

Он рассказывал ей про звезду, которая опоздала на небо; про облако, которое стеснялось идти в дождь; про город, где никто не умел спать и все выучили колыбельные наизусть.

Много лет спустя девочка выросла и стала рассказывать эти истории своим детям. А человек всё ещё выходит на крышу — и считает.

Считать звёзды — не работа. Это способ не забыть, что над нами ещё что-то есть.

Пятнадцать минут до поезда. Он бежал на электричку каждое утро двадцать лет — с закрытой сумкой под мышкой, сквозь кофе и объявления. Однажды остановился на середине перрона: просто потому, что больше не смог. Поезд ушёл без него. Он сел на скамейку и просидел до вечера, глядя, как приходят и уходят составы, как люди машут вслед и как встречают. Домой вернулся позже обычного и сказал, что опоздал впервые за двадцать лет. Ему не поверили, но ругать не стали. С тех пор он выходит из дома на пятнадцать минут раньше — и ни разу об этом не пожалел.

Сосед с перфоратором. Стена между нами была тонкая, и каждую субботу он что-то сверлил. Я злился, писал записки, стучал в ответ. Однажды постучал слишком сильно — и дверь открылась. В квартире было почти пусто: стремянка, картина на полу, коробки. Он сказал: «Я развожусь. Хочу наконец повесить полки». Мы пили чай из единственной целой чашки, и он спрашивал, ровно ли висит картина. Теперь по субботам у нас тихо. Оказалось, это гораздо хуже, чем перфоратор.

Человек, который собирал чужие зонты. В маленьком кафе у вокзала висела стойка с забытыми зонтами. Хозяин не выбрасывал их никогда — говорил, что зонты возвращаются. За три года вернулось четыре, и каждый раз кто-то плакал у стойки, узнав свой. Хозяин наливал им кофе и ничего не спрашивал. Сотрудники посмеивались, но стойка оставалась. В дождь он и сам иногда брал чужой зонт и шёл домой, а утром вешал обратно на место.

Эти рассказы можно читать по одному: перед сном, в метро, в очереди. Каждый — страницы на две, как раз чтобы дожить до своей остановки.

Иногда опоздать — единственный способ успеть.

Жила на свете сказка. Кто её придумал — неизвестно: то ли старуха у моря, то ли мальчик, который не любил ложиться спать. Сказка была совсем короткая, предложения в четыре.

Она пошла по миру пешком. В холодных странах её рассказывали у огня и прибавляли к ней снег. В жарких — рассказывали в тени и прибавляли специи. У океана к ней добавляли шум волн, в горах — эхо. Так у одной сказки появилось триста разных начал и ни одного лишнего.

Однажды в одном городе собрались люди из разных стран и стали рассказывать её по очереди. У кого-то в истории был северный ветер, у кого-то верблюд, у кого-то кит, у кого-то просто тёплая печка.

Но в одном месте все засмеялись одновременно — там, где герой спотыкается о собственные ноги. И стало понятно: сказка-то одна. Это просто у каждого она говорит на его языке.

С тех пор она так и ходит по планете. Если услышите — узнаете по тому самому месту, где смешно.

Одна сказка — столько языков, и все её понимают.